Испытательный срок
Фото: из личного архива А. Толстых

Фото: из личного архива А. Толстых

Ветеран Байконура Александр Толстых рассказал «Русской планете» о том, как запускал ракеты, мечтал стать космонавтом и спасал космодром от разрухи 90-х

Нижегородец Александр Толстых около 30 лет проработал на секретном полигоне, где доводил до ума и испытывал «Протоны», «Алмазы» и «Бураны». За время службы ему приходилось спасаться бегством от взорвавшихся ракет, накоротке общаться с космонавтами и ловить «шпионов». Накануне Дня космонавтики с ветераном побеседовал корреспондент «Русской планеты».

– Александр Сергеевич, большинство людей, далеких от космонавтики, даже не знают, как выглядит Байконур. Что он из себя представляет?

– Полигон — это такая площадка размером 100 квадратных километров. На ней располагаются командные пункты, всевозможные здания, напичканные техникой, заводы по производству кислорода, водорода, азота. В 15 километрах от космодрома находится город Байконур. Раньше он назывался Ленинск. Пусковые комплексы, с которых, собственно, и взлетают ракеты, удалены от городка в пределах 75–100 километров. Каждый день обслуживающий персонал добирался до них на поезде — мотовозе. В просторечье его прозвали «матовозом», потому что пассажирами были, в основном, мужики, которые за крепким словцом в карман не лезли.

В 3,5 километрах от места запуска стоят командные пункты — подземные бетонные коробки высотой с трехэтажный дом, способные выдержать ядерный удар.

Космодром охранялся с помощью передвижных пунктов — солдаты на машинах осматривали территорию. Постоянных постов не было, поэтому шпионам попасть на территорию не составляло большого труда. Тогда же «холодная война» шла, иностранцы проявляли огромный интерес к Байконуру, поэтому приходилось всегда быть начеку. Как-то раз и я заловил «шпиона». Вижу: незнакомый мужичок ходит, что-то измеряет. Я его хвать за шкирку! Тот отбивается, кричит: «Я геодезист, вот мои документы». Пришлось отпустить.

– Что входило в ваши обязанности?

– На космодром я приехал служить в 1962 году, и меня сразу же назначили начальником расчета, занимавшегося испытанием «Протона». На сегодняшний день он самый мощный в мире — способен доставлять на орбиту груз весом в 20 тонн, а без окраски и все 24. Не удивляйтесь: на ракету накладывается целых четыре тонны краски.

У меня был специальный автобус ЛиАЗ, удлиненный на три метра и напичканный точно такой же аппаратурой, бортовыми приборами, что и ракета-носитель. Испытательно-проверочная станция на колесах применялась для того, чтобы подготовить стартовый комплекс или устранить неисправность.

Во время запуска мы отъезжали примерно на 5 км и, если обнаруживалась поломка, сразу же прибывали обратно для выяснения причин. «Протон» мы учили летать долго. Из-за конструкторских недоработок было очень много неудачных запусков.

– И часто ракеты взрывались и падали?

– Судите сами: прежде чем «Протон» довели до ума, произвели 25 запусков, и только семь из них — успешные. Ракеты разносило в клочья. Осколки корпуса разлетались на десятки километров. Пары топлива гексила выбрасывались в атмосферу на 300-метровую высоту и превращались в ядовитое облако коричневого цвета. Достаточно вдохнуть одну десятитысячную миллиграмма этого вещества, чтобы получить смертельную дозу.

Приходилось драпать со всех ног по космодрому. При этом нужно еще было успеть сообразить, в какую сторону ветер облако понесет. Я-то молодой был — мне легко, а тем, кто постарше — беда.

Бежим мы 5–7 километров «кросс» сломя голову, и тут какой-нибудь полковник: «Все, Саш, больше не могу! Пусть хоть сейчас на меня выльется! Не могу больше!»

Кстати, у нас примета имелась: насколько удачным будет запуск ракеты? Если по дороге на стартовую площадку в одном определенном месте мы видели суслика, то, значит, все должно пройти нормально. В противном случае останавливались и ждали, пока тот не появится. Но примета срабатывала далеко не всегда.

– А с «Бураном» как все прошло?

– С «Бураном» долгая история. Для его испытаний и запуска мы практически с нуля за 2,5 года построили 1 250 сооружений. Каждый день в 8 утра докладывали в Москву о ходе работ и о состоянии каждого объекта. Для «Энергии», которая выводила «Буран» на орбиту, возвели уникальный испытательный стенд-старт, высотой более ста метров. Ракета ставилась в нее вертикально, после чего ее начинали трясти, чтобы проверить на прочность и выявить слабые места. Впервые в мире построили и унифицированный стенд-старт для прожига двигателя. И вот все готово для запуска «Энергии». Вместо челнока к ней прикрепили огромную бочку с песком, обозвали груз «Скифом», и она пошла, как часы. Но произошел сбой. Ракета отработала на отлично, но «Скиф», вместо того чтобы уйти в космос, упал в океан. Если бы на ракете был «Буран», то и его постигла бы та же участь. Позднее выяснилось, что математические расчеты выполнили неправильно. Недочеты исправили, и 15 ноября 1988 года состоялся запуск. Все прошло нормально, только не сработала система охлаждения, которая рев ракеты глушила. Мы думали, что от звука все фермы (стержневые системы — РП) погнутся, но все обошлось.

Сидим на командном пункте. Надо бы собираться и уходить, и тут вспоминаем, что челнок-то вернется. Привыкли все уже, что путь ракеты в один конец. Ждем. Вдруг показывается «Буран» в сопровождении истребителей. За рулем одного из них сидел летчик-космонавт Игорь Волк. Он был единственным человеком, который летал на «Буране», когда его «обкатывали». Кстати, он даже изъявлял желание отправиться в космос на челноке, но руководство решило не рисковать, поэтому «Буран» запустили в автоматическом режиме. Напичкали аппаратурой, а кабину пилотов заполнили азотом для компенсации давления.

И вот «Буран» приземляется, но как-то странно. Пошел на снижение, отклонился от курса, потом «подумал» и вернулся. Позднее выяснилось, что аппаратура, почувствовав сильный боковой ветер, дала команду совершить непредвиденный маневр. В итоге челнок едва не выкатился за пределы посадочной полосы. До края оставалось не больше метра.

Прокричали мы «ура», обнялись, а что дальше делать, не знаем. Подходить к «Бурану» боимся, вдруг радиацию в космосе подхватил. Обработали его специальным веществом и отпраздновали успех.

— На военных объектах вроде как «сухой закон» действует.

— В общем, да, но все равно спиртное имелось. И космонавты, с которыми мы тесно общались, умудрялись проносить на борт корабля бутылки. В скафандр спиртное не спрячешь, поэтому они договаривались с людьми, затаривающими ракеты продуктами. Среди тюбиков и консервов пряталась бутылочка коньяка, которую открывали уже на орбите. Помню, приехал как-то раз к нам Попович (Павел Попович, летчик-космонавт СССР — РП) и первым делом попросил вскрыть опечатанную комнату с продуктами, которые на борт поступали. Отыскал тайник и со словами «вот самый нужный элемент на станции» вытащил из него коньячок.

А однажды его на Байконуре обворовали — стащили спортивный костюм. Жуликом оказался молодой солдатик. Не знаю, может, хотел одежду на память оставить, как сувенир. Виновника на «губу» сразу отправили.

– Вам самому не хотелось в космос полететь?

— Еще как! В 1974 году мы успешно отправили на орбиту станцию «Алмаз», которая задумывалась как военный объект, на нее даже поставили обычную пушку. Как бы она стреляла в невесомости, сложно представить. В дальнейшем предполагалось оснастить станцию лазером, но потом от планов отказались.

И вот сразу же после окончания проекта я подал документы в отряд космонавтов. Из всех желающих отобрали 104 человека. Мы прошли предварительную медкомиссию на полигоне в Ташкенте, и нас направили в Москву в институт медико-биологических проблем РАН. Там над нами «издевались» по полной программе. Помимо барокамеры и центрифуги, после которой я ходил как пьяный, еще пришлось проходить довольно странные испытания. Сажали на специальный стул, установленный на постаменте, и тот трясся и ходил ходуном, как бешеный. Раскачивали на высоченных качелях в 20 метрах от земли, причем «сидушка» двигалась не только по дуге, но вдобавок еще и вверх-вниз. Заставляли подняться на четыре ступеньки, затем спуститься — и все заново. Каждая процедура продолжалась сорок минут. Было очень тяжело. В результате жесткий отбор прошли всего четыре человека. Среди них оказался и я. Оставался заключительный этап — еще одна медкомиссия. Ее-то я и не прошел. Окулист выявил астигматизм, и меня отчислили. Расстроился страшно, а родные обрадовались — все-таки профессия космонавта смертельно опасная.

К слову, из тех, с кем я проходил отбор, никто в космос так и не полетел.

– Полет «Бурана» пришелся на перестроечные годы, когда стали сворачивать грандиозные космические программы и исследования. Что вы делали в это время?

— Картошку-моркошку собирал. Сразу же после удачного запуска корабля многоразового использования руководство отправило меня с коллегами поднимать сельское хозяйство. Три тысячи специалистов вместо того, чтобы заниматься космосом, колесили по стране и собирали урожай. В переездах я заработал прободную язву, мне сделали операцию, и я вернулся на Байконур. Не успел оклематься — меня снова на сельхозработы отправили. Доехал до места назначения, и прямо с поезда — в больницу. Врачи что-то намудрили. В результате — непроходимость кишечника и повторная операция. Дали мне Орден почета и в звании полковника списали. Все! Карьера испытателя закончилась. Началась борьба за спасение Байконура.

– И как же вы его спасали?

– СССР распался, космодром оказался на территории Казахстана. Что делать с Байконуром, никто не знал. Как раз в это время мне предложили стать заместителем главы администрации Ленинска и вплотную заняться космодромом.

В советские времена полигон одновременно принадлежал Казахстану, Украине, Белоруссии и России. Я обратился к президентам вновь образованных государств с предложением создать корпорацию, которая могла бы содержать Байконур. Белоруссия и Украина сразу же отказались, несмотря на то что последней принадлежала ракета «Зенит». Уникальный, кстати, аппарат. Нажимаешь на кнопку за два часа до пуска, и автоматика сама привозит, ставит ракету и готовит ее к полету. Казахстан в одиночку не справился бы с финансированием. Имелась одна зацепка, как сохранить Байконур. Президент Назарбаев предлагал Москве принять Казахстан в состав новой России на правах субъекта федерации. Однако Ельцин наотрез отказался.

Я ездил к нему и членам правительства, убеждал, что Байконур необходим стране, его нужно сохранить. В итоге долгих переговоров было подписано соглашение аренды космодрома Россией до 2050 года. Согласно документу, военных на нем не должно было находиться, поэтому я стал переводить их в гражданский персонал. Обижались на меня бывшие сослуживцы, не разговаривали, считали врагом. Объяснял им, что делаю это для их же пользы. Снимут погоны, будут получать большую зарплату, отвечать не за безопасность солдат, а только за технику.

Первые деньги на развитие космодрома — 73 млрд рублей — пришли при мне. Байконур стал оживать. Я понял, что свою задачу по спасению выполнил. Уволился и в 1994 году переехал жить в Нижний Новгород.

– С тех пор на Байконуре больше не были?

– Как же, наведывался. В последний раз в октябре прошлого года. Постепенно оживает Байконур, но до полного его восстановления нужно сделать еще очень много. 

Типичный Ало-ош Далее в рубрике Типичный Ало-ошКак и почему называют Нижний Новгород представители разных народностей Поволжья Читайте в рубрике «Титульная страница» В десятку!Что показали на презентации Apple и насколько это круто В десятку!

Комментарии

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
80 000 подписчиков уже с нами!
Читайте «Русскую планету» в социальных сетях и участвуйте в дискуссиях
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»